Кембриджская история капитализма. Том 2. Распространение капитализма: 1848 – наши дни

73

THE CAMBRIDGE

HISTORY OF CAPITALISM

Volume 2

The Spread of Capitalism: From 1848 to the Present

Edited by

Larry Neal and Jeffrey G. Williamson

Под редакцией

Ларри Нила и Джеффри Уильямсона

Перевод с английского Алексея Гусева Научная редакция

Larry Neal and Jeffrey G. Williamson (eds), “The Cambridge History

of Capitalism: Volume 2, The Spread of Capitalism: From 1848 to the Presen” Syndicate of the Press of the University of Cambridge

© Cambridge University Press 2014

© Издательство Института Гайдара, 2021

1. Введение: глобальный капитализм расширяется и встречает сопротивление
Кевин Х. О’Рурк И Джеффри Дж. Уильямсон

ВТОРОЙ ТОМ «Кембриджской истории капитализма» повествует о том, как после 1848 года капитализм эволюционировал в западноевропейских государствах и их ответвлениях  

Первый глобальный век: роль массовой миграции  

Эта последовательность событий находит свое отражение в имеющейся статистике международной торговли и движения капиталов, хотя вплоть до недавнего времени показатели международной миграции росли очень медленно и лишь недавно смогли превысить пик, взятый перед 1914 годом. Международная торговля, которая в 1913 году составляла 8 % от глобального ВВП, к 1929 году поднялась до 9 %, свидетельствуя о постепенном возрождении глобальной экономики. К 1950 году этот коэффициент опустился до 5,5 %, а затем снова поднялся до 10,4 % в 1973 году, 13,5 % в 1992 году и 17,2 % в 1998 году, превысив уровень 1913 года вдвое (Findlay and O’Rourke 2007: 510). Те же тенденции выражала и статистика об издержках международной торговли: в период с 1870 по 1913 год они упали на треть, в период между 1921 годом и началом Второй мировой войны они выросли на 13 %, а в 1950–2000 годах упали на 16 % (Jacks, Meissner, and Novy 2011). Подобный разворот можно обнаружить и в статистике о международном движении капитала, вне зависимости от того, возьмем ли мы отношение потоков капитала к ВВП, рассмотрим разницы в процентных ставках или степень корреляции между сбережениями и инвестициями (Obstfeld and Taylor 2004). А именно: международные рынки капитала прошли через этап интеграции в конце XIX века, этап глубокой дезинтеграции в межвоенный период и этап постепенной реинтеграции после Второй мировой войны. Нетто-потоки капитала, которые измеряются дисбалансами текущего счета, в настоящее время достигают тех же показателей, что и перед Первой мировой войной, тогда как брутто-потоки капитала, которые показывают двустороннее краткосрочное движение спекулятивных сумм, сегодня на порядок выше. Наконец, тот же разворот наблюдается и в статистике международной миграции: непосредственно перед Первой мировой войной доля граждан, родившихся за рубежом, в совокупном населении Канады и Соединенных Штатов составляла около 15 %; к 1965 году она опустилась до 6 %, а затем, к 2000 году, повысилась до 13 %% (Hatton and Williamson 2008: 16,205, table 2.2, 10.1). Та же динамика, только более резкая, обнаруживается и в статистике европейской миграции.

Рынок и глобализация под ударом

Геополитические факторы

Выше мы видели, что международная экономика прошла глобализацию конца XIX века, закрытие границ после 1914 года и возобновление глобализации после Второй мировой войны. У экономической интеграции на международном уровне были как технологические, так и политические причины, и выше был сделан акцент на политических источниках глобализации XIX века. Чем же в таком случае можно объяснить последовавшую дезинтеграцию? Конечно, говорить о регрессе технологий нельзя, так как достижения XIX века сохранялись и совершенствовались на протяжении всего XX века. На самом деле, в межвоенный период технологический прогресс продвигался необычайно быстрыми шагами (Field 2011), в том числе в сфере транспорта. Можно вспомнить усовершенствованные автомобили с двигателем внутреннего сгорания, автомобильные магистрали и модели самолетов, появившиеся в тот период. Ответ, следовательно, кроется в политической сфере: если максимально достижимый в тот или иной момент времени предел международной интеграции определяется технологиями, то политика определяет, насколько близко мировая экономика может на деле подойти к этой границе.

Речь тут идет как о внутренней, так и о международной политике – противодействие глобализации в межвоенный период шло на обоих уровнях. Однако недовольство «открытыми границами» накапливалось еще до Первой мировой войны. Конфликты возникали по причине растущей зависимости государств от международной торговли. Уже в течение долгого времени Британия полагалась на импорт продовольствия и сырья и, соответственно, на экспорт товаров обрабатывающей промышленности, из чего рождалась ее кровная заинтересованность в открытой системе международной торговли. Господство на море являлось для Великобритании стратегической целью, и Королевский флот стоял на страже безусловной свободы торговли для всех стран. Однако к концу столетия, благодаря росту своей промышленности и населения, сопоставимый ресурс появился у Германии. Морские штабы по обе стороны Северного моря принялись работать над планами обороны от потенциального противника – и в конце концов начали разрабатывать также и планы нападения. Гонка вооружений на море стала источником международной напряженности (Offer 1989) в преддверии Первой мировой войны. Британские адмиралы рассчитывали, что перспектива континентальной блокады отобьет у немцев охоту вступать в войну, тогда как немецкие стратеги полагали, что блицкриг (быстрый разгром противников на двух фронтах) сделает морскую блокаду бессмысленной.

Во время войны выяснилось, что блокада – действенное экономическое оружие, и союзники продолжили применять ее даже по окончании боевых действий, чтобы немцы быстрее определились с позицией перед переговорами в Версале. Германские и японские националисты твердо усвоили уроки тех событий, и хотя в 1920-е годы обе страны участвовали в попытках возродить международные экономические связи, Великая депрессия дала националистам шанс получить надежную ресурсную базу, с помощью силы создав самодостаточные империалистические блоки. В 1930-е годы система многосторонней торговли конца XIX века потерпела крушение – все большая часть торговых потоков перемещалась внутри формальных и неформальных империй в ущерб торговле между ними. Фактически одной из главных сил, которая заставила Японию развязать войну в Южной и Юго-Восточной Азии, а Гитлера – вторгнуться в Восточную Европу, в том числе в Советский Союз, было стремление к ресурсной самодостаточности (автаркии).

Однако Первая мировая война оставила в наследство не только агрессивные намерения великих держав, но и руины империй – Австро-Венгерской, Османской и Российской. На их месте появились новые европейские нации-государства, которые, как правило, придерживались после 1919 года националистического курса в экономике. Самый знаменательный пример представляет собой, конечно, Россия, где в 1917 году произошла революция. Угроза ее распространения, словно туча, нависала над миром весь остаток XX века: и правда, в результате российской революции коммунизм победил не только в СССР, но и во многих других странах. Система централизованного планирования коммунистических государств исключала свободный рынок на национальном уровне и свободную торговлю на международном. Коммунистические режимы установили на внешнюю торговлю жесткие ограничения. Новая волна деколонизации поднялась после Второй мировой войны, когда рухнули Британская, Французская и Голландская империи. И завоевавшие независимость государства также на первых порах следовали националистическому политическому курсу, который предполагал экономическую автаркию и активное вмешательство в дела рынка.

В итоге в послевоенное время на Западе постепенно произошла существенная либерализация торговли, тогда как большая часть развивающихся государств двигалась в противоположном направлении. И лишь после того, как в конце XX века с традиционной экономической политикой покончил формально коммунистический Китай, а также страны Азии, Латинской Америки и других развивающихся регионов мира, «глобализация» поистине превратилась в глобальное явление.

Экономические факторы

Поражение, которое глобализация потерпела в межвоенное время, имеет и экономические причины. В случае с экономическими факторами их часть также начала действовать еще до того, как государства пришли в столкновение (O’Rourke and Williamson 1999). С наступлением 1870-х годов на большей части континентальной Европы стали вводиться меры сельскохозяйственного протекционизма, что серьезно помешало дальнейшей интеграции рынков, затронутых этими мерами. Но, помимо этого, неевропейские страны, имевшие самостоятельность в сфере таможенной политики, также массово переметнулись к протекционизму, стремясь защитить свою нарождающуюся обрабатывающую промышленность от иностранной конкуренции. Это происходило в Латинской Америке, Соединенных Штатах, на востоке и юго-востоке Европы и даже в самоуправляющихся доминионах Британской империи. Кроме того, во всех уголках Нового Света все чаще стали вводить ограничения на въезд мигрантов – и все более суровые. Справедливо или нет, но считалось, что потоки людей из беднейших частей Европы давят на зарплату неквалифицированных рабочих, увеличивают безработицу и тем самым создают еще большее неравенство.

После войны этот источник давления сохранился и даже усилился как следствие боевых действий. Война исказила международную географию производства, заставив противоборствующие страны Европы переместить ресурсы из гражданской сферы в тяжелую промышленность, нацеленную на военные нужды. Европейские государства, сохранявшие нейтралитет, а наряду с ними неевропейские государства, заняли освободившееся место и стали поставлять недостающие товары потребления и продовольствие. В результате после войны конкуренция в этих отраслях обострилась, подтолкнув к протекционистской политике. Стремление к протекционизму усилилось из-за экономических трудностей, связанных с избытком мощностей в тяжелой промышленности после войны. Что касается миграции, то в США экзамены на грамотность, введенные в 1917 году, в 1920-е годы заменили более жесткой мерой в виде квот на въезд. Эти квоты предпочитали выделять выходцам из Западной Европы и не давать азиатам, а сохранялись квоты на всем протяжении 1950-х годов, пока в 1960-е годы не были проведены либеральные миграционные реформы.

Но среди экономических причин самый большой ущерб глобализации в тот период нанесла Великая депрессия. Не будет ошибкой сказать, что она стала результатом неправильной бюджетной и денежной политики, но если заглянуть глубже, то ее вызвали недостатки международной денежной системы золотого стандарта, которую, несмотря на все тяготы, после войны реконструировали, стремясь вернуться к либеральной международной экономической системе конца XIX века. Золотой стандарт в 1929 году передал импульс денежного кризиса от США остальному миру и лишил власти возможности должным образом ответить на рецессию, разрушавшую экономику. В сущности именно мировоззрение золотого стандарта и страх перед ухудшением платежного баланса заставили власти, в первую очередь руководство Германии, проводить проциклическую бюджетную политику, которая привела к катастрофе. Еще одним уязвимым местом была международная банковская система, которая порождала панику, в итоге в 1931 году охватившую сначала Австрию, затем остальную Центральную Европу и, наконец, Британию. Институты, лежавшие в основе глобальных рынков капитала, таким образом, стали движущей силой кризиса, и совсем неудивительно, что власти в конце концов их отвергли, отказавшись от золотого стандарта, свободного движения валюты (или обоих институтов сразу). И, таким образом, в соответствии с трилеммой

РИС. 2.1

Географическое распределение мирового выпуска обрабатывающей промышленности

Источник: Allen (2011); Аллен (2013).

Британский вызов и ответ экономической политики

В XVI–XVIII веках экономика Британии росла медленными, но устойчивыми темпами. В середине XVIII века, на заре промышленной революции, душевой ВВП Британии был существенно выше, чем в среднем по миру. Двигателем экономического роста была международная торговля, хотя экономическая политика британского государства при этом несколько расходилась с предписаниями Адама Смита. Государство действительно стояло на защите частной собственности, однако уровень налогов был выше, чем во Франции, а торговая экспансия осуществлялась силами монополий, дарованных королевской властью (вроде Ост-Индской компании). Торговая экспансия поддерживалась благодаря морскому могуществу, вооруженной силе, колониальным завоеваниям, таможенным пошлинам и меркантилизму (см. гл. 1 первого тома). Смит был сторонником свободной торговли и возражал против такой политики. Как бы там ни было, рост экономики был стремительным и не уступал росту населения, и в результате Англия по уровню зарплат опережала большинство стран Европы и Азии. Рост Лондона, кроме того, привел к резкому удорожанию топлива, которое в конце Средневековья было представлено преимущественно древесным углем и дровами, – в итоге это привело к расширению угледобычи на северо-востоке Англии. В XVIII веке только Британия добывала уголь в крупных количествах и по стоимости ее угольная энергия была самой дешевой в мире (см. гл. 16 первого тома).

С помощью этих факторов можно объяснить ту траекторию, по которой развивались инновации в Британии в период промышленной революции: новые технологии приводили к замещению дорогого труда капиталом и дешевой энергией. Эти технологии были изобретены в Британии потому, что там они обеспечивали коммерческий успех. В других регионах, однако, их применение на первоначальном этапе не было экономически оправданно из-за более низких зарплат и более дорогой энергии.

С одной стороны, британские технологии создали для остальных стран новые возможности, а с другой – бросили им вызов. Чтобы достичь процветания, им нужно было поднять производительность труда, и добиться этого было можно переняв новые британские технологии. В то же время последние были неэффективны с точки зрения издержек ввиду иного соотношения цен на факторы производства. Как следовало поступать в такой ситуации?

Эта задача усложнялась в силу еще одного обстоятельства, которое вытекало из распространения новых технологий. Поскольку они повышали производительность обрабатывающей промышленности в Британии, не предоставляя того же преимущества другим странам, сравнительные преимущества британской обрабатывающей промышленности повышались, тогда как другим странам становилось выгоднее вести сельское хозяйство. Это выражалось в том, что британские обрабатывающие фирмы становились более конкурентоспособными и угрожали вытеснить производителей других стран из отрасли. В то же самое время другие страны становились более конкурентоспособными как производители сельскохозяйственной продукции. Иными словами, успех Британии создавал угрозу деиндустриализации остального мира и превращения остальных стран в «слаборазвитых» поставщиков сырья (Williamson 2011).

Именно это и произошло с большей частью Азии. Самым важным примером служит Индия. В XVIII веке там находился один из самых крупных очагов текстильной промышленности в мире. Британия могла поспорить с Индией лишь в производстве наиболее грубой нити и тканей, поскольку в нем требовалось меньше труда, чем для производства тонкой пряжи, а британский труд был гораздо дороже, чем индийский. Внедрение машин позволило Британии сократить издержки, снизив временные затраты на переработку одного фунта материала и позволив заменить высокооплачиваемый труд мужчин на низкооплачиваемый труд женщин и детей. В 1813 году истек срок действия монополии Ост-Индской компании на торговлю с Индией и группа промышленников из Манчестера выступила против ее продления, ссылаясь на то, что Индия могла стать огромным рынком сбыта в случае снижения стоимости перевозки. Они указывали, что в 1812 году стоимость производства нити сорокового номера, которая обычно используется для пошива рубашек, в Индии составляла 43 пенса за фунт, а в Англии – лишь 30 пенсов. Они были правы, но примечательно, что еще десятилетием ранее они не могли бы предъявить тот же аргумент, так как в 1802 году нить сорокового номера в Англии стоила 60 пенсов. Исходя из этого, можно судить о скорости, с которой происходил прогресс. И действительно, к 1826 году стоимость нити сорокового номера опустилась до 16 пенсов и конкуренция со стороны Британии полностью разрушила индийскую хлопкопрядильную отрасль. Сократилось и ткачество, хотя оно не полностью исчезло, так как опиралось на импорт британской нити.

США и Западная Европа столкнулись с теми же угрозами, что и Индия, но им удалось избежать ее участи благодаря четырем элементам экономической политики, в совокупности образующим «стандартную модель» экономического развития (см. гл. 17 первого тома). Впервые эта модель была разработана в Соединенных Штатах и была призвана решить четыре задачи: создать крупный внутренний рынок путем отмены внутренних пошлин и создания транспортной инфраструктуры; установить внешние пошлины для защиты отраслей от конкуренции со стороны Британии; основать государственный банк, который стабилизировал бы денежное обращение и способствовал промышленному развитию; дать населению образование, тем самым подготовив его к коммерческой и технической деятельности. Конституция, вступившая в силу в 1790 году, отменила пошлины на уровне штатов, поэтому означала шаг вперед к созданию крупного внутреннего рынка. Программу вложений в инфраструктуру, установления внешних пошлин и создания государственного банка начертал в своем «Докладе о мануфактурах» 1791 года Александр Гамильтон, и впоследствии она была принята. Массовое образование появилось еще в колониальный период, а в первой половине XIX века правительства штатов признали всеобщее школьное образование обязательством государства, отчасти руководствуясь экономическими соображениями.

Стандартная модель создавала среду, прибыльную для местной обрабатывающей промышленности, и британские машины стали внедряться с большой охотой, так как высокая капиталоемкость производства представлялась привлекательной в свете высоких зарплат в США. К 1830-м годам в Америке зарплаты значительно превысили уровень Британии, где они перестали расти в 1790-е годы, и это подталкивало американцев к изобретению еще более капиталоемких технологий, чем британские. Так был заложен фундамент американского промышленного могущества.

Стандартная модель в Европе

В Европе теоретическое обоснование стандартной модели дал Фридрих Лист в своей «Национальной системе политической экономии» 1841 года, хотя на практике она к тому времени уже давно развивалась. В Западной Европе, чтобы внедрить британские технологии, приходилось преодолеть большие трудности, чем в Северной Америке. Многие историки полагают, что в XVIII веке рост сдерживали устаревшие институты. Их сокрушили Французская революция и армии Наполеона, с которыми в завоеванные страны пришли модернизированные французские институты. В числе нововведений была отмена крепостного права, экспроприация монастырских владений, новый правовой кодекс, включавший принцип равенства перед законом, отмена внутренних таможенных пошлин, рационализация налоговой системы и тарифов, всеобщее школьное образование, расширение сферы высшего образования и создание научных институтов. Такие страны, как Пруссия, потерпевшие поражение от Наполеона, но не присоединенные к его империи, также реформировали свои институты, согласно тому же образцу.

Германия – это хороший пример стандартной модели в Европе. Пруссия ввела всеобщее школьное образование в 1763 году, и в последующие шестьдесят лет ее школьная система только укреплялась. В других сферах нужные меры были приняты после победы над Наполеоном. По окончании Венского конгресса Германия состояла из 38 государств, крупнейшим из которых была Пруссия. В 1818 году с целью создать обширный внутренний рынок и установить внешние пошлины Пруссия создала таможенный союз (Zollverein), в который к 1866 году постепенно вошли все германские государства. Помимо этого, благодаря строительству дорог и каналов, работам по изменению русел рек и возведению железных дорог упали внутренние транспортные издержки. Частные инвестиционные банки начали вести свою деятельность в Германии с первой половины XIX века. Банк Credit Mobilier, основанный во Франции в 1852 году, совершил переворот в банковском деле континентальной Европы, поставив своей целью инвестиции в промышленные проекты. В 1853 году из него выделился первый из великих немецких инвестиционных банков, Дармштадтский банк, а к 1870 году и еще несколько кредитных учреждений. Рейхсбанк, центральный банк, был основан в 1876 году, через пять лет после объединения Германии. Эти организации способствовали стремительной индустриализации Германии в период перед Первой мировой войной, благодаря которой доля Западной Европы в мировом обрабатывающем производстве в этот период возросла.

Стандартная модель обеспечила инвестиционный климат и предложение труда, которые благоприятствовали капиталистическому развитию, однако воспользоваться открывшимися возможностями, построив современные заводы, предстояло частным фирмам. Стимулы к этому во Франции и Германии были слабее, чем в Соединенных Штатах из-за более низкого, а не более высокого, уровня зарплат на континенте по сравнению с Британией. Производить пряжу фабричным способом во Франции перед революцией было менее прибыльно, чем в Британии. Британские инженеры, однако, решили задачу за французов, постоянно усовершенствуя прядильную технику, в результате чего чистая стоимость грубой нити между 1775 и 1836 годом упала на 42 %. В прядении тонкой нити производительность выросла еще сильнее. При таких высоких уровнях эффективности применять прядильные машины было выгодней вне зависимости от стоимости труда или капитала, и после битвы при Ватерлоо на континенте стали быстро появляться прядильные фабрики. В ткацком деле повышение производительности давало сравнительно меньшие выгоды, поэтому стимулы к внедрению технологий зависели от относительных цен на капитал и труд. В итоге на континенте переход к паровой ткацкой машине осуществился лишь в конце XIX века. Внедрение современных технологий выплавки железа подчинялось тем же закономерностям (см. гл. 16 первого тома).

 

Технологический прогресс в ныне богатых странах

К середине XIX века Соединенные Штаты и Западная Европа уже вкушали плоды стандартной модели. Все отрасли, составлявшие основу британской промышленной революции, уже утвердились и прибыльно функционировали, а выпуск бурно рос. К началу Первой мировой войны Соединенные Штаты и Западная Европа обогнали Британию по уровню промышленного производства. Очаг технологического прогресса также переместился из Британии в страны-новички, такие как Германия и Соединенные Штаты. Отчасти этот переход эстафетной палочки можно объяснить самим фактом стремительного экономического роста в странах второго эшелона индустриализации. К примеру, выпуск железа и стали в Германии и Соединенных Штатах в период c 1870 по 1913 год рос намного сильнее, и это привело к тому, что большая часть новых заводов строилась именно там. Таким образом, создавались великолепные возможности для процесса коллективного обучения: фирмы обменивались информацией о работе новых заводов и могли поэтому использовать успешный опыт друг друга. Раскручивалась восходящая спираль прогресса: стремительный рост обусловливал высокие инвестиции, которые расширяли круг технических знаний и толкали производительность еще выше. Поскольку инвестиции осуществлялись в Германии и Америке, именно этим странам суждено было возглавить мировой технический прогресс (см. гл. 4 настоящего тома).

Наряду с этим прогресс технологий ускорялся благодаря вложениям Западной Европы и Северной Америки в систему университетов и научных исследований. Из этих вложений возникали новые знания, приводившие к техническим прорывам в таких отраслях, как химическая и электротехническая промышленность в XIX и самолетостроение, ядерная энергетика и микроэлектроника в XX веке.

Наконец, экономические стимулы способствовали такому развитию технологий, которое лишь усиливало разрыв в уровне развития регионов. В середине XIX века по уровню зарплат Америка, Западная Европа и Британия уже обгоняли остальной мир, и это стимулировало изобретателей вписывать свои технические идеи в концепцию заводов, предполагавшую меньшее расходование труда и большее – капитала. Построенные по таким проектам заводы еще сильнее повышали производительность, этот прогресс выливался в рост зарплат, и изобретателям в итоге приходилось придумывать еще более капиталоемкие технологии. Повышалась не только капиталоемкость, но и масштаб производства. Технологии, сделавшие богатые страны богатыми, подходили бедным странам все меньше и меньше.

Колониализм и экономическое развитие

В то время как страны, сегодня относимые к богатым, пробивались вперед, прочие страны отставали. Напрашивается вопрос: почему ни Азия, ни Африка, ни Латинская Америка не взяли на вооружение стандартную модель, доказавшую свою успешность в Северной Америке и Западной Европе? Отчасти это связано с колониальной системой (см. гл. 10 настоящего тома).

Индийские националисты считали, что их стране нужна стандартная модель. Но Индия ее не получила. Экономическая политика проводилась исходя из британских, а не индийских интересов. Национальная система образования отсутствовала. В XIX веке лишь 1 % населения посещал школу, а уровень грамотности взрослого населения составлял 6 %. До Первой мировой войны пошлины сохранялись на низком уровне и отвечали лишь задачам наполнения казны. Банковская политика, нацеленная на рост экономики, не проводилась. Единственное, что в развитии Индии было общего со стандартной моделью, – создание национального рынка посредством строительства железнодорожной сети. Ее главный экономический эффект состоял в стимулировании сельскохозяйственного экспорта. Строительство железных дорог не способствовало индустриализации Индии, поскольку рельсы, локомотивы и подвижной состав импортировались из Британии, а не производились внутри Индии. промышленное развитие носило ограниченный характер. В конце XIX века в Бомбее образовалась прядильная промышленность, а в Калькутте – джутовая. Хотя они были заметны на мировом рынке, в общей сложности в 1911 году в них было занято менее 1 % рабочей силы страны. Чтобы преобразить индийскую экономику, требовалась более решительная политика.

Колониальное подчинение Африке южнее Сахары значило, что и в этом регионе стандартная модель не смогла бы появиться. Когда в XIX веке открылись новые возможности, африканцы сумели ими воспользоваться. Благодаря падению стоимости доставки цены на такие продовольственные товары, как пальмовое масло и какао-бобы, в портах Западной Африки снизились. Африканцы стали засеивать обширные площади и собирать больший урожай, стали больше работать. Лишние деньги они тратили на покупку европейской одежды и скобяных изделий.

Правительства африканских стран не приложили больших усилий, чтобы использовать новые выгодные условия на благо местных жителей. Пошлины для защиты промышленности не применялись, и местные производства, например крупное хлопчатобумажное ремесло в окрестностях Кано, исчезли. Банки для финансирования африканских предприятий так и не возникли. Колониальные власти не участвовали в системе образования, и без того слабой. Справедливости ради нужно упомянуть о строительстве немногочисленных железных дорог, которые соединили побережье с внутренней частью континента. По сути, экономическое развитие континента ограничивалось захватом угольных шахт и сельскохозяйственных угодий, их передачей европейским переселенцам, а также насильственным привлечением африканцев на строительство железных дорог и работу на плантациях.

В наследство от колониального периода Африке достались особенно плохие институты. Поскольку тропические леса кишели болезнями, подсечно-огневое земледелие было сопряжено с высокой смертностью, и это препятствовало быстрому росту населения. Свободной земли было много даже спустя несколько десятилетий после начала XX века. Земля ничего не стоила, поскольку всегда можно было очистить новый участок, не нарушая чьих-либо прав. В результате государство не могло извлекать доход, обрабатывая, сдавая в аренду или облагая налогами землю. Племена, представлявшие из себя сообщества производителей на данной местности, были наиболее частой формой политической организации. Более сложные государственные образования возникали на фундаменте рабства, процветавшего ввиду скудости и большой ценности трудовых ресурсов.

Во многих регионах Африки колониальная администрация пыталась умиротворить население, предоставляя право на местное самоуправление «вождям» «племен». Кавычки в названиях этих терминов объясняются тем, что это были конструкты колониального периода, зачастую не имевшие никакого отношения к местным условиям. На самом деле племена и вожди изобретались там, где до этого они не существовали. Вожди заняли на службе у империй место надсмотрщиков, которые эксплуатировали население, насильно сгоняя его на работы и раздавая принадлежавшую ему общинную землю, и выбивали себе привилегии у «белых» властей. Колониальный режим, таким образом, создал слой мелких сельских деспотов, ориентированных на извлечение ренты, которые во многих местностях продолжают существовать и по сей день.

Модель догоняющего развития: Мексика

Хотя независимые страны имели больше власти над экономической политикой, многие из них не прилагали никаких усилий, чтобы догнать Запад, остальные же принимали для внедрения стандартной модели половинчатые меры. Лишь небольшое число государств подошло к задаче развития своей экономики с должным упорством и энергией.

Показательный пример страны, где задачу экономического развития начали решать слишком поздно и сделали для ее решения слишком мало, – это Китай. Когда лорд Макартни в 1792–1794 годах представил китайскому императору Цяньлуну паровой двигатель и другие достижения западного инженерного ума, тот не увидел в них никакой пользы. Даже потерпев поражение в Опиумных войнах, Китайская империя не приступила к модернизации – судя по всему, император ошибочно полагал, что ни одна иностранная армия не сможет дойти до Пекина. В 1850–1864 годах по стране пронеслась буря восстания тайпинов. Когда оно было окончательно подавлено, контроль над большей частью страны захватили местные военачальники. И хотя реформы наконец начались во второй половине XIX века в рамках политики «самоусиления», они были слишком узкими и проводились недостаточно активно.

Экономика Мексики развивалась в XVIII веке, скрещивая испанские и местные технологии (см. гл. 13 первого тома). К традиционным местным культурам, таким как маис, бобовые и тыква, добавилась пшеница. Ацтеки не держали какого-либо крупного домашнего скота, поэтому с появлением овец, быков, лошадей и мулов сфера транспорта, равно как и сельское хозяйство, пережили настоящую революцию: образовалась шерстяная промышленность, занявшая важное место в экономике. Меркантилистская политика испанских властей, наряду с плохими дорогами, составлявшими естественную преграду на пути из Веракруса к Мексиканскому плато, помогла развитию обрабатывающей промышленности. К концу XVIII века вслед за падением транспортных издержек начался рост импорта из Европы. Как писал в 1803 году Александр фон Гумбольдт, живший в то время в Мехико, «сегодня производство керамической посуды [в Пуэбле] резко сократилось, что было вызвано низкими ценами на ввозимую через Веракрус из Европы обливную глиняную посуду и фарфор, в результате чего из 46 функционировавших в 1793 году мануфактур к 1802 году осталось только 16 мастерских, изготавливавших керамическую посуду, и 2 мастерские, выпускавшие стеклянные изделия» (Аллен 2013: 122). Текстильное производство, переживавшее в Пуэбле бурный подъем в 1790-е годы, когда из-за войны импорт из Испании прекратился, после 1804 года оказалось перед лицом новой угрозы импорта из Каталонии, а затем, после обретения независимости в 1821 году, – дешевого импорта из Британии.

Мексика ответила на этот вызов, перейдя к усеченной версии стандартной модели экономического развития. Ввоз импортных тканей был обложен пошлинами (хотя эффект от них, возможно, исчезал из-за одновременного введения пошлин на хлопок-сырец), а часть таможенных платежей передавалась вновь образованному Banco de Avio, который ссужал их хлопкопрядильным фабрикам на покупку оборудования. В период с 1835 по 1843 год было основано около тридцати пяти хлопкопрядильных фабрик. Эти достижения не привели к большому росту – отчасти потому, что все машины импортировались, а в качестве инженеров для возведения и управления фабриками нанимались иностранцы. Из мексиканцев набирали только неквалифицированных рабочих-операторов. Столь ограниченный эффект свидетельствовал об урезанном характере стандартной модели. Единый национальный рынок не сложился (мексиканские штаты продолжали облагать внутреннюю торговлю), попытки дать образование широким слоям населения не предпринимались. Грамотной была лишь политическая элита Мексики, имевшая европейское происхождение, но она насчитывала лишь одну пятую населения. Остальные мексиканцы не имели даже школьного образования. В этом состояла существенная разница по сравнению с Соединенными Штатами и западноевропейскими странами, вставшими на путь индустриализации.

Несколько более энергично стандартная модель экономического развития внедрялась в 1877–1911 годы, в период правления диктатора Порфирио Диаса. Были устранены пошлины между штатами и создана национальная сеть железных дорог, в результате чего возник общий рынок. Для защиты мексиканской промышленности стали применяться пошлины, а банковская система укрупнилась. Заметное новшество в сфере экономической политики заключалось в том, что, в отличие от Северной Америки и Западной Европы, которые финансировали промышленную революцию преимущественно за счет внутренних сбережений, Мексика для финансирования инвестиций более активно использовала иностранные займы (см. гл. 9 настоящего тома). Главным же каналом проникновения современных технологий в Мексику стали зарубежные фирмы. Тем не менее массовому образованию по-прежнему не уделяли внимания.

В период порфириата (диктатуры Порфирио Диаса, 1876–1911 годы) мексиканская экономика росла в среднем на 2,2 % в год в душевом выражении. Эта цифра немного превышала темпы роста США (1,8 %), но была недостаточной, чтобы перестроить экономическую структуру и догнать богатые страны в разумный срок. Важная причина того, почему Мексика не добилась лучших результатов, состоит в том, что в технологическом отношении она полагалась на импорт из Соединенных Штатов, а не на свои собственные изобретения. Отсутствие внутренней сферы исследований и разработок (НИОКР) вызывалось слабым притоком образованных кадров (80 % мексиканцев к тому времени все еще были неграмотными, тогда как среди белого населения США грамотными были почти все). В результате технологии прогрессировали лишь в секторе экономики, находящемся под контролем иностранных компаний (см. гл. 4 и гл. 6 настоящего тома). Спрос на труд рос не настолько быстро, чтобы создать давление на рынке труда. В итоге реальные зарплаты поползли вниз, и в 1911 году режим рухнул под напором Мексиканской революции.

 

Модель догоняющего развития: Россия

Российская империя преследовала схожую политику и пришла к схожим результатам. Первые попытки модернизировать страну предпринял Петр Великий в начале XVIII века. И хотя он возвел новый город и несколько фабрик, его политика упрочивала крепостную зависимость крестьян и соответствующую общественную иерархию – что объясняет, почему его реформы не вызывали устойчивого роста. Экономическое развитие современного типа началось лишь после поражения России в Крымской войне, после которого царь Александр II отменил крепостное право. Но и это не привело к стремительному росту, возможно, потому, что наделы достались в собственность сельским общинам, а не отдельным крестьянам, их обрабатывавшим, и общины сохраняли существенную власть над передвижениями и доходами бывших крепостных. Право крестьян вместе с землей покидать общину было законодательно закреплено лишь в ходе столыпинских реформ 1906 года. О том, какое воздействие сельские институты России оказали на темпы ее экономического роста, по-прежнему идут споры.

Как бы там ни было, к концу XIX века Россия воплощала стандартную модель уже во всех ее составляющих. Во-первых, строительство железных дорог создало национальный рынок. К 1913 году железнодорожные линии протяженностью в 71 тыс. километров соединяли с глобальным рынком даже самые удаленные земледельческие регионы, такие как Западная Сибирь. Во-вторых, экономическое развитие в России поощрялось с помощью пошлин и государственного заказа. К примеру, чтобы побудить к вложениям в российские фабрики, высокими пошлинами облагалась хлопчатобумажная ткань. Кроме того, чтобы поощрить выращивание хлопка-сырца на территории будущего Узбекистана, его также оградили протекционистскими мерами, хотя пошлины при этом удерживались на уровне достаточно низком, чтобы изделия из хлопка тоже были защищены от конкуренции. Таможенные пошлины на сталь, рельсы и локомотивы позволили создать современные сталеплавильные, горно-обогатительные и машиностроительные производства. В-третьих, хотя к созданию современной банковской системы были приложены некоторые усилия, прогресс в этой области шел медленно. Как и Мексика, Россия полагалась на зарубежные инвестиции в гораздо большей степени, чем Соединенные Штаты, Германия или Япония на каком-либо из этапов их развития. Наряду с этим, как и для Мексики, для России главным орудием технологической модернизации выступали фирмы в иностранной собственности. Наконец, Россия больше, чем Мексика, способствовала развитию школьного образования. Школы создавались не общенациональным правительством, а местными властями. К началу Первой мировой войны около двух пятых населения умели читать и писать, и эта доля быстро увеличивалась.

Как и в случае с Мексикой, в России стандартная модель привела лишь к скромному экономическому росту и лишь к небольшим структурным преобразованиям. Важнейшим достижением было создание сектора тяжелой промышленности. Ее производительность в период с 1885 по 1913 год подскочила в десять раз, а доля в ВВП повысилась с 2 до 8 %. Удельный вес сельского хозяйства в ВВП снизился с 59 до 51 %, однако на долю сельскохозяйственной продукции приходилась половина всего увеличения ВВП. И эта доля была еще выше, если учесть операции в сфере услуг и транспорта, связанные со сбытом зерна и аналогичных товаров. Рост сельского хозяйства, в свою очередь, был обусловлен ростом мировых цен на пшеницу после 1896 года и строительством железных дорог, соединивших крестьянские хозяйства с рынками Западной Европы. И все равно российский ВВП рос слабыми темпами (1,9 % в год), чего было мало, чтобы ужесточить рынки труда. В результате реальные зарплаты пришли в состояние застоя и все повышение национального дохода досталось владельцам капитала и земли. Следствием этого неравномерного развития стали революции 1905 и 1917 годов.

Модель догоняющего развития: импортозамещающая индустриализация в Латинской Америке

Если Россия после 1917 года перешла к радикально иной стратегии экономического развития (которую мы рассмотрим ниже), то Латинская Америка настойчиво воплощала стандартную модель, разновидность которой получила название импортозамещающей индустриализации (ИИ). Важнейшее место продолжала занимать Мексика, к которой в конце XIX века присоединились Аргентина, Уругвай и Чили. Эти страны находились слишком далеко от Европы, чтобы вести с ней обширную торговлю в эпоху парусного судоходства, однако с появлением паровых судов в 1860-е годы издержки на перевозку упали и торговля стала стремительно расти. Аргентина и Уругвай разбогатели на вывозе пшеницы и говядины, Чили – на экспорте минерального сырья. В результате в Аргентине к началу Первой мировой войны население и уровень дохода стали достаточно большими, чтобы государство могло начать продвигать промышленность. Уже в 1884 году власти гарантировали всеобщее школьное образование (в этом плане страны Южного конуса шли далеко впереди остальной части континента). Тогда же по стране успели протянуться многочисленные железнодорожные линии для доставки пшеницы и говядины на побережье. Важнейшие отрасли были защищены высокими пошлинами. Главным источником финансовых средств и технологий для Аргентины, как и для Мексики и России, выступали иностранные инвестиции и фирмы.

После Второй мировой войны эта политика стала проводиться с удвоенной силой, и круг стран, в которых стандартная модель воплощалась более полно, расширился. К примеру, первые шаги к расширению образования Мексика сделала после революции 1911 года, однако всеобщим школьное образование там стало лишь после Второй мировой войны. (Всеобщее образование как составляющая стратегии экономического развития по-настоящему было признано лишь после 1950 года, хотя не везде его введение дало большие результаты.) Благодаря бюджетным инвестициям и банкам развития, спонсируемым государством, во всех частях континента сбережения населения быстро росли. Иностранные фирмы по-прежнему являлись важным каналом передовых технологий и финансовых средств для промышленности, однако общие рамки для их деятельности задавало государство. Чтобы помочь обрабатывающей промышленности, большинство латиноамериканских государств применяло таможенные пошлины, государственный заказ и требования к локализации производства. К примеру, декрет об автомобильной промышленности, выпущенный в 1959 году в Аргентине, требовал, чтобы автомобили, продаваемые на местном рынке, на 90 % производились внутри страны. Автомобильная промышленность стремительно росла и в 1960-е годы составляла 10 % аргентинской экономики.

Однозначно оценить результаты импортозамещающей индустриализации для Латинской Америки нельзя. Положительный результат состоял в том, что в 1914–1980 годах душевой ВВП вырос почти в четыре раза. У этого была обратная сторона – созданные промышленные мощности были крайне неэффективны. Реальные издержки на выпуск автомобилей в Аргентине, к примеру, в 2,5 раза превышали их уровень в США. Объяснялось это слишком маленькими размерами Аргентины, не позволявшими ей использовать экономию на масштабах производства, достигнутую крупными автозаводами богатых стран. Например, в 1960-е годы минимально эффективный размер завода по сборке автомобилей составлял 200 тыс. единиц техники в год, а минимально эффективный размер завода по производству двигателей и коробок передач – 1 млн единиц техники в год. Крупнейшая в Аргентине фирма производила всего 57 тыс. автомобилей в год. Если бы весь рынок страны обслуживал только один завод, то сборка транспортных средств осуществлялась бы эффективно, однако двигатели, коробки передач и другие важнейшие компоненты по-прежнему изготовлялись бы в слишком маленьком масштабе. Эта ситуация повторялась и в других отраслях, например в нефтехимии. Стандартная модель породила общую неэффективность экономики Латинской Америки второй половины XX века.

Важно понимать, что в XIX веке, когда стандартную модель впервые начали воплощать, технологии были иными. Например, в 1850-е годы объем рынка хлопчатобумажных тканей в Соединенных Штатах превышал минимальный эффективный размер хлопкопрядильной фабрики в 2000 раз. Схожим образом объем рынка железа в 160 раз превышал минимальный эффективный размер доменной печи. Хотя можно допустить, что в XIX веке стандартная модель взваливала груз на потребителей в виде более высоких цен на продукцию, она не сковывала развитие таких стран, как Соединенные Штаты и Германия, изначально неэффективными промышленными структурами. В этом основная причина того, почему стандартная модель привела к успеху в тех странах, которые первыми ее внедрили, но давала все меньшие и меньшие результаты в странах, позднее начавших индустриализацию и пытавшихся перенять успешный опыт, преследуя аналогичную стратегию.

Стандартная модель в том видоизмененном виде, который она приобрела к концу XIX века, имела еще одну слабую сторону, предопределившую ее скорый закат. Полагаясь на внешние заимствования, латиноамериканские государства подчиняли свое внутреннее накопление капитала колебаниям на международных финансовых рынках. После того как примерно в 1980 году Соединенные Штаты и Великобритания перешли к монетаристской макроэкономической политике, главным критерием для центральных банков стали темпы роста денежно – го предложения, а не другие показатели, как, например, процентные ставки. В попытках ограничить рост предложения денег центральные банки запустили раскручивающуюся спираль процентных ставок. Поскольку иностранные долги приходилось рефинансировать исходя из все более и более высоких процентных ставок, груз долга на плечах у Латинской Америки все возрастал, и в 1982 году Мексика объявила дефолт по внешним обязательствам. Финансовый кризис охватил и остальные страны региона. Западные державы громко потребовали от Латинской Америки реформ, и странам континента пришлось перейти к политике «Вашингтонского консенсуса» – стабилизации, либерализации и приватизации. Считалось, что эта политика даст толчок экономическому росту, устранив неэффективные производства, созданные индустриализацией по модели импортозамещения. Но привела она лишь к нескольким десятилетиям упущенного экономического роста.

 

Модель догоняющего развития при более активном участии государства в XIX веке: Египет

Тогда как одни периферийные экономики пытались в XIX веке запустить индустриализацию, внедряя хотя бы часть элементов стандартной модели, другие страны экспериментировали с более активным вмешательством государства.

Любопытный пример страны, предвосхитившей многие характеристики советской модели развития, – это Египет. В 1805 году пашой Египта, формально входившего в состав Османской империи, был назначен Мухаммед Али. Это произошло после того, как войска Наполеона покинули страну и разгорелась гражданская война между мамлюками, ранее контролировавшими территорию, и силами османов. Мухаммед Али оставался абсолютным правителем Египта до своего отречения в 1848 году. В 1811 году он казнил ведущих мамлюков, разгромил их военные силы и затем «национализировал» землю, оставив ее тем не менее в руках землевладельцев. Когда прежняя аристократия была уничтожена, Мухаммед Али стал изымать сельскохозяйственные излишки с помощью внешнеторговой монополии, платя производителям за продовольствие и хлопок более низкие цены и продавая их по более высоким ценам городским жителям и еще более высоким – на экспорт. На эти средства он основал современную армию, многочисленные строительные и военные заводы, а также текстильную промышленность, экспортировавшую ткани на Средний Восток и успешно конкурировавшую там с Британией. Чтобы избавить Египет от зависимости от импортного оборудования, была основана собственная машиностроительная промышленность. Для поощрения индустриализации пошлины было нельзя использовать (Османская империя ограничила их уровень 3 %) и вместо этого применялась государственная собственность. В финансировании промышленности манипуляции с ценами заменили банки. Наряду с этим Мухаммед Али вкладывал средства в строительство каналов и дорог. Для обучения технического и управленческого персонала были учреждены современные школы, хотя основа для массового образования не была заложена.

Несмотря на всю свою раннюю зрелость, египетский эксперимент не увенчался успехом. Долгое время шел спор, было ли это вызвано внутренними недостатками или британским империализмом. И в самом деле, лорд Палмерстон писал: «Может быть, Великобритания поступает дурно и пристрастно, подчиняя себе Мухаммеда Али, но наш долг быть пристрастными – того требуют от нас жизненные интересы Европы». После поражения, которое британцы нанесли силам Мухаммеда Али в 1840–1841 году в Леванте, на Египет распространились положения Балталиманского договора 1838 года между Османской империей и Великобританией. Договор ограничивал уровень пошлин и, что самое важное, отменял монополии. Налоговая система Мухаммеда Али была разрушена, а с ней и вся структура его государства и планы экономического развития.

Модель догоняющего развития при более активном участии государства В XIX веке: Япония

В Японии после 1868 года государство также решительно содействовало экономическому росту, и это принесло гораздо больший успех, чем в Египте. Развитие Японии без преувеличения можно назвать самым успешным в XX веке.

Периоду бурного развития Японии предшествовала так называемая эпоха Токугава (1603–1868): страной правили сегуны из рода Токугава, а не император, остававшийся номинальной фигурой. Политически страна была поделена на несколько сотен «феодальных» княжеств, при этом общество делилось на четыре касты (самураи, крестьяне, ремесленники и купцы). В 1868 году Япония обладала многими отличительными признаками «слаборазвитости»: большинство населения работало в сельском хозяйстве, реальные зарплаты были очень низкими, фабричная промышленность отсутствовала. В то же время наблюдались ростки современной экономики. В XVII веке существенно выросли производство риса и численность населения. Военные феодалы (дайме) поощряли развитие мануфактур на селе и в мелких городах и в итоге последние быстро росли. Города достигали крупных размеров: в Эдо (современном Токио) проживал миллион человек, тогда как в Осаке и Киото – по 400 тыс. человек. Наконец, необыкновенно распространенной для сельского общества была грамотность.

Об уровне административных и инженерных знаний в Японии периода Токугава можно судить по истории появления в этой стране чугунолитейной промышленности. Начиная с 1635 года в порты Японии допускались лишь суда из Китая, Кореи и Нидерландов, причем голландцам разрешалось находиться лишь в маленьком поселении около Нагасаки. Всякие попытки иностранцев выйти на контакт с местными жителями пресекались. Поэтому, когда английский фрегат «Фаэтон» в 1808 году вошел в порт Нагасаки, охотясь за голландским кораблем, это вызвало серьезный переполох. «Фаэтон» угрожал обстрелять город, если ему не предоставят необходимую провизию. Японцам пришлось уступить, поскольку у них не было пушек для ответного удара. Набэсима Наомаса, ставший дайме Нагасаки, вознамерился исправить положение, построив чугунолитейный завод для выплавки орудий. Это было новшество для Японии, железоделательная отрасль которой до тех пор ограничивалась кузницами для ковки железа, работающими на древесном угле. Чтобы решить поставленную задачу, были собраны ученые и мастера железного дела. Они перевели голландскую книгу, описывавшую чугунолитейный завод в Лейдене, и попробовали повторить прочитанное на практике. После многих попыток им удалось выплавить чугунную пушку.

Внешняя угроза Японии усилилась многократно в 1853–1854 годах, когда коммодор Военно-морских сил США Перри угрожал атаковать Японию, если сегун не согласится снять торговое эмбарго, – что ему и пришлось сделать. Токугава в союзе с рядом дайме начали развивать современные вооруженные силы для обороны страны, однако эти реформы оказались недостаточными. В итоге в 1867 году фактически произошел переворот: на трон взошел император Мэйдзи, и в следующем году сегун «добровольно» передал свою власть императору.

Начало экономического роста современного типа в Японии обычно датируется реставрацией Мэйдзи, вызвавшей шквал институциональных преобразований. За короткий промежуток времени 1,9 млн самураев уступили свои владения в обмен на пенсию, которая начислялась в виде государственных облигаций. Для крестьян были введены современные права владения хозяйствами, и вместо старых феодальных платежей своим господам теперь они должны были платить поземельный налог государству. Он стал главным источником дохода в первые годы правления нового императора. Деление общества на четыре разряда периода Токугава было упразднено. В 1873 году была введена всеобщая воинская повинность, на основе которой возникла армия западного типа. На основе зарубежной практики, считавшейся японцами наилучшей, выстраивались структуры современного государства.

Провозгласив лозунг «богатая страна, сильная армия», государство Мэйдзи стремилось путем бурного экономического развития решить свои военные задачи. И хотя японцы были бы не прочь реализовать стандартную модель в полном виде, изначально им пришлось ограничиться лишь двумя из четырех ее элементов. Во-первых, отменив внутренние пошлины феодальных княжеств и построив систему железных дорог в 1870-е годы, Япония создала национальный рынок. Во-вторых, в 1872 году было гарантировано всеобщее начальное школьное образование, введение которого к началу XX века в основном завершилось. Была несколько расширена сфера среднего образования, выстроены качественные университеты, а тысячи японцев отправлены на учебу за рубеж. В-третьих, Япония не могла использовать внешнеторговые пошлины для защиты зарождавшихся отраслей, так как договор 1866 года, навязанный ей имперскими державами, не позволял устанавливать их выше 5 %. Это ограничение действовало до начала XX века, когда Япония вернула себе контроль над таможенной политикой и смогла внедрить стандартную модель в более полном объеме. В-четвертых, были предприняты шаги к созданию центрального банка и современных инвестиционных банков. Однако прогресс в этой области шел медленно вплоть до 1920-х годов.

Столкнувшись с трудностями, Япония изобрела крайне эффективную альтернативу стандартной модели. Не имея возможности защитить развитие промышленности пошлинами, японское государство использовало в качестве альтернативы субсидии, госзаказ и государственную собственность. Эти инструменты составляли основу «целенаправленной промышленной политики», доказавшей в XX веке свою плодотворность. В отличие от Мексики и России, для которых источником современных технологий выступали иностранные компании, Япония взращивала свои фирмы. Вместо того чтобы из-за рубежа импортировать изоляционный материал для телеграфных линий, которые тянулись вслед за первыми железными дорогами, правительство заключило контракты с местными гончарными мастерскими, тем самым подтолкнув развитие керамической промышленности. В 1905 году государство заложило основу современной сталелитейной индустрии, создав компанию Yawata Iron and Steelworks, находившуюся в государственной собственности и получавшую субсидии долгие годы, прежде чем ее операции вышли на эффективный уровень. Во время Первой мировой войны, когда страна была отрезана от импорта турбин для электростанций, заказ на поставку был передан Hitachi, не имевшей опыта в производстве подобного оборудования, но получившей его благодаря поддержке государства. В 1930-е годы военное ведомство снабжало большим потоком заказов и тем самым субсидировало автомобилестроение и самолетостроение. Выбрав такой путь, правительство выстроило инженерный и управленческий потенциал страны и взрастило фирмы, на основе которых японская экономика успешно развивалась после войны.

В период Мэйдзи эволюция японских технологий была очень специфической и отражала стратегию страны по выстраиванию технического потенциала. В 1870-е и 1880-е годы власти импортировали современные машины для установки их на государственных фабриках. Многие из этих фабрик оказались впоследствии неприбыльными и закрылись. Отчасти эти неудачи вызывались тем, что ввозимые технологии не соответствовали японским условиям. Для иностранного оборудования была характерна высокая капиталоемкость, а зарплаты в Японии были низкими, поэтому западные проектные решения не обеспечивали эффективности издержек. Японские фирмы пересмотрели западные чертежи так, чтобы машины требовали меньше капитала и больше труда. Хлопкопрядильные мюль-машины, импортированные из Британии государством, были слишком дороги в применении и поэтому первые коммерчески успешные хлопкопрядильные фабрики использовали быстрое веретено, изобретенное Токи-мунэ Гауном при финансовой поддержке местного ведомства по развитию промышленности. И тогда как британские (а также индийские) фирмы работали в одну смену продолжительностью в 11 часов, японские фабрики работали в две смены по 11 часов, сокращая тем самым издержки на капитал вдвое. Схожим образом, Япония быстро внедрила технологию кольцевого прядения, опять же повышавшую производительность капитала. В межвоенный период был разработан метод доставки сырья и материалов «точно в срок», позволявший снизить затраты на поддержание запасов. Метод произвел настолько большой эффект, что его стали использовать не только там, где капитал был дорог, но и там, где он был дешев.

Все эти политические меры с успехом стимулировали экономический рост. К началу Второй мировой войны в Японии возникло промышленное урбанизированное общество. И Япония была единственной страной в Азии, сумевшей совершить в тот период подобный скачок.

Индустриализация «Большого толчка»: Советский Союз

Япония в 1870-1940-х годах добилась впечатляющих результатов, однако достигнутые темпы роста (2 % в год на душу населения) были малы, чтобы догнать Запад. Трудность состояла в том, что и страны-лидеры не стояли на месте – для успеха нужно было попасть по бегущей мишени. В период с 1870 по 1940 год душевой доход в Соединенных Штатах рос на 1,5 % в год. Если эти темпы роста продлить в будущее, исходя из уровня дохода в 1950 году, то, чтобы догнать США, Японии потребовалось бы 327 лет. Нужно было расти быстрее, и, чтобы ускориться, после Второй мировой войны Япония поменяла свою стратегию развития.

Японии не одной предстояло решить такую задачу. У типичной бедной страны душевой уровень дохода составляет 20–25 % от среднего дохода богатой страны. Если душевой доход богатой страны увеличивается на 2 % в год и бедная страна стремится догнать богатую страну за два поколения (шестьдесят лет), душевой доход бедной страны должен расти на 4,3 % в год в течение шестидесяти лет. Если также учесть рост населения, то получится, что догнать лидера можно, только если совокупный ВВП будет расти на 6 % в год в течение шестидесяти лет.

Лишь очень немногим странам удавалось сохранять столь стремительный рост в течение столь долгого времени. В период с 1955 по 2005 год лишь в десяти странах среднегодовой рост душевого ВВП достигал 4,3 %. Особый случай составляют Оман, Ботсвана и Экваториальная Гвинея, где в этот период были открыты крупные запасы нефти или алмазов. Сингапур и Гонконг – это города-государства и поэтому тоже составляют особый случай: там не было крестьянского сектора сельского хозяйства, который по мере увеличения инвестиций наводнял бы мигрантами города. Зарплаты, следовательно, могли повышаться по мере роста спроса на труд и плоды процветания могли распределяться равномернее. Интересный пример представляют крупные страны с мощным сельскохозяйственным сектором – Япония, Южная Корея, Тайвань, Таиланд и Китай. Кроме того, в выборку можно добавить Советский Союз, где в период с 1928 по 1970 год душевой доход рос на 4,5 % ежегодно (если исключить из рассмотрения 1940-е годы).

Этим странам нужно было преодолеть разрыв с Западом по трем показателям – по уровню образования, капитала и производительности. Массовая школьная система устраняла разрыв в сфере образования, а та или иная разновидность индустриализации под руководством государства позволяла решить вторую и третью задачи. Всюду внедрялись крупномасштабные капиталоемкие технологии, даже несмотря на то, что первоначально они, вероятно, не были эффективны с точки зрения издержек. Этим странам удалось избежать той неэффективности, которую была вынуждена терпеть Латинская Америка, пытавшаяся втиснуть современные технологии в узкие границы своих малых экономик. Они либо были достаточно велики, чтобы поглотить продукцию крупных предприятий, либо получили доступ к рынку США, потеснив американских производителей.

Крупные страны, которым удалось достичь быстрого роста, сделали это с помощью стратегии «большого толчка». Чтобы выйти на рост ВВП в 6 и более процентов в год, нужно было синхронно предпринимать такие инвестиции, которые в более медленно растущих экономиках осуществлялись поэтапно. Города нужно было построить до того, как появятся отрасли, которые обеспечат занятость населению. Автомобильные заводы должны были строиться до того, как для них появится листовой прокат, а металлургические заводы, поставляющие листовой прокат, нужно было строить до того, как будут готовы автомобильные заводы, его потребляющие. При таком подходе каждое капиталовложение должно делаться при уверенности, что совершатся сопряженные инвестиции. Чтобы достичь этой уверенности, тот или иной вид планирования или координации вложений неизбежен. Существенное различие между странами заключалось в том, какие методы координации они применяли и насколько эти методы были эффективны.

Каноническим примером индустриализации «большого толчка» является Советский Союз. Большевики одержали победу в Гражданской войне, последовавшей за революцией 1917 года, однако экономика лежала в руинах. Ее возрождению послужила Новая экономическая политика (1921–1928) Ленина, которая сочетала государственную промышленность и крестьянское сельское хозяйство. После смерти Ленина в 1924 году разгорелась борьба за власть, и в ней победил Сталин. В 1928 году был принят первый пятилетний план, который дал старт «большому толчку». К 1941 году, когда в страну вторглись немецкие армии, СССР мог похвастаться тысячами фабрик и электростанций. Чтобы обеспечить города продовольствием, сельское хозяйство было подвергнуто принудительной коллективизации, а миллионы бывших крестьян отправили в города и на далекие стройки. Многие бежали от террора, развязанного государством против зажиточных крестьян, еще миллионы были депортированы в ходе политических чисток.

Вторая мировая война лишила жизни около 25 млн советских граждан и уничтожила немалую долю основного капитала страны. Тем не менее к 1950 году ВВП и основной капитал вернулись к уровню 194° года, и стремительный рост возобновился. Экономика работала настолько безупречно, что стало казаться, будто советский эксперимент даст всем бедным странам пример, как нужно догонять Запад. В 1970-е годы, однако, начались сбои. Хотя инвестиции оставались высокими, темпы роста постепенно ослабли. В 1985 году расширение экономики прекратилось. Президент Горбачев провозгласил перестройку; централизованному планированию пришел конец. Эти перемены настали слишком поздно, чтобы спасти Советский Союз, и в 1991 году он распался.

Советская история ставит перед нами два вопроса относительно развития. Первый вопрос – почему в 1928-1970-е годы экономика росла так быстро. Советские фирмы находились в собственности у государства, и объем вложений (как и направления их использования) определял Госплан. Координация в экономике осуществлялась методом планирования материальных балансов – подхода, при котором плановые органы определяли совокупный объем производства большинства видов продукции и, исходя из этой совокупной величины, спускали отдельным фирмам задания. Стремительный рост базировался на четырех предпосылках. Во-первых, повышенная доля инвестиций направлялась в металлургическую, строительную и машиностроительную отрасль, благодаря чему можно было быстро создать основной капитал. Во-вторых, основной целью фирм было не получение прибыли, а выполнение заданий по выпуску, спускаемых из центрального планового органа. В-третьих, фирмы не были ограничены по издержкам, поскольку это могло помешать им выполнить задание. Фирмы получали банковские займы, чтобы покрыть свои издержки и, таким образом, действовали в условиях «мягких бюджетных ограничений» в отличие от «жестких бюджетных ограничений» у капиталистических фирм. В-четвертых, стремительно расширялась система образования, целью которой была подготовка для промышленной экономики инженеров, управленцев и рабочих.

В таком режиме душевой ВВП стремительно возрастал. Это достигалось за счет как ускоренного роста ВВП, так и снижения темпов роста населения. ВВП увеличивался стремительно, поскольку вложения в производство средств производства вели к быстрому росту физического основного капитала и поскольку расширение системы образования приводило к тем же последствиям для человеческого капитала. В условиях, когда фирмам ставились задания по выпуску, их управляющие сосредоточивали силы на увеличении производства, а мягкие бюджетные ограничения позволяли прибыльно увеличивать занятость при наличии структурной безработицы в сельском хозяйстве.

Также душевой доход стремительно увеличивался из-за медленного роста населения. Решающую роль в этом сыграл вовсе не политический террор Сталина и не вторжение гитлеровских армий, а падение коэффициента рождаемости. В 1920-е годы советские женщины в среднем имели семь детей, что соответствовало обычному значению в очень бедных странах. К 1960-м годам среднее число детей на одну женщину упало до трех. За этим снижением крылись те же самые причины, что и в других бедных странах – рост уровня образования женщин и вовлечение их в оплачиваемый труд за пределами домашнего хозяйства. Эти тенденции были обусловлены советской политикой в сфере образования и занятости.

Второй важный вопрос, который ставит советская экономическая история, – почему после 1970-х годов темпы роста снизились. Экономисты спорили о причинах и предложили широкий спектр ответов. По мнению одних, диктатура сковывала свободу мысли и изобретательство, по мнению других – слишком много ресурсов НИОКР направлялось в военную сферу в ущерб гражданской промышленности. Третья группа авторов видела в этом доказательство невозможности экономического планирования. По мнению четвертых, развитие промышленности за счет сельского хозяйства привело к исчерпанию излишков рабочей силы. По мнению пятых, стимулы фирм искажались из-за плановых заданий по выпуску и мягких бюджетных ограничений, заставляя их скапливать труд и другие ресурсы, вместо того чтобы высвобождать их для других игроков в экономике. Рассмотреть этот вопрос полезно в свете китайской истории, к которой мы вскоре перейдем.

Индустриализация «Большого толчка»: Япония

Для Японии Вторая мировая война окончилась сокрушительным поражением. Воссоздавать с ровного места предстояло не только промышленность, – пересматривать пришлось и те национальные ориентиры, которые определяли развитие страны со времен реставрации Мэйдзи. С империализмом было покончено, от лозунга «сильная армия – богатая страна» осталась только «богатая страна». И эту задачу Япония решила исключительно успешно. Темпы роста душевого ВВП поднялись с 2 % в год в 1870–1940 годах до 5,9 % в 1950–1990 годах. Наивысших темпов страна достигла в период с 1953 по 1973 год, когда ее душевой ВВП рос на 8 % в год. В результате по уровню жизни Япония сравнялась с богатыми странами.

И добиться столь впечатляющих успехов она смогла лишь полностью пересмотрев политику в области технологий, сформулированную в период Мэйдзи. Вместо того чтобы приспосабливать западные технологии к условиям низких зарплат (то есть сокращать использование капитала и повышать использование труда), Япония нацелилась на самые крупномасштабные и капиталоемкие технологии. На развалинах войны выросла передовая промышленная экономика, и цены на факторы производства приспособились к новым капиталоемким условиям, а не наоборот.

 

На начальной стадии право выбирать технические решения закреплялось не за частными фирмами, а за государственными институтами. Самым известным из них стало Министерство внешней торговли и промышленности (МВТП), хотя свою роль сыграли и другие институты. Эти государственные структуры выросли из довоенных институтов Японии.

В 1950-е годы многие японские отрасли обрабатывающей промышленности не достигали размеров, необходимых для реализации экономии от масштабов и достижения высокой производительности. Минимально эффективный размер сталелитейного завода составлял 1–2,5 млн тонн. Единственным заводом в Японии, достигавшим этих размеров, был металлургический завод в Явате мощностью в 1,8 млн тонн. Мощность остальных предприятий не достигала 0,5 млн тонн в год, и в итоге уровень производительности японской сталелитейной промышленности был вдвое меньше, чем в США. Перед МВТП стояла цель перестроить отрасль таким образом, чтобы сталь выплавлялась на заводах эффективных размеров. Сделать это МВТП могло благодаря тому, что контролировало банковскую систему и распоряжалось иностранной валютой, необходимой для импорта железной руды и коксующегося угля. К 1960 году вся сталь производилась на заводах эффективного размера, а ее выпуск увеличился с 5 млн до 22 млн тонн. В 1960-е и 1970-е годы МВТП продолжало руководить инвестициями в сталелитейной отрасли. Новые мощности создавались на заводах таких размеров, которые позволяли извлечь всю экономию от масштабов и применить лучшие современные технологии. Япония опережала США по темпам внедрения кислородно-конверторного процесса и непрерывного литья стали.

Подход, ориентированный на крупномасштабные капиталоемкие технологии, был взят на вооружение и в других отраслях. Важным примером служат судостроение и автомобилестроение. Если в Латинской Америке производство автомобилей стало ярким примером неэффективности импортозамещающей индустриализации, то в Японии оно стало средоточием высокой производительности. Фирмы, преобладавшие в этой отрасли промышленности после войны, были основаны еще в межвоенный период. В 1920-е годы свои заводы в Японии построили американские фирмы, но закон 1936 года заставил их прекратить деятельность. Развитие японских фирм поддерживалось с помощью военных заказов на поставку транспортных средств, и в результате отрасли удалось развить проектные мощности и инженерный потенциал, которые легли в основу послевоенных успехов. К 1960-м годам ведущие японские автомобилестроительные предприятия создали сборочные заводы, соответствовавшие минимально эффективному масштабу выпуска (на тот момент он равнялся 200 тыс. единиц техники в год). А к 1970-м годам на заводах появились штамповочные производства и стали использоваться несколько конвейерных линий, что повысило минимально эффективный масштаб до уровня свыше 400 тыс. автомобилей. К тому времени японские заводы обгоняли по капиталоемкости фабрики США, а издержки выпуска их продукции были ниже.

Но, помимо этого, предстояло решить важнейший вопрос о рынках сбыта для выросшей японской промышленности. Немалая доля продукции потреблялась внутри страны. Так, сталь во многом шла на автомобильные и судостроительные заводы. По мере возрастания основного капитала, резко рос спрос на труд. В результате низкооплачиваемая работа, характерная для сельского хозяйства и мелкой обрабатывающей промышленности, уходила в прошлое. Значительную часть продукции обрабатывающей промышленности могли купить японские рабочие. Тем не менее они не потребляли все изделия сверхкрупных японских фабрик – и страна сделала ставку на экспортные рынки. Важнейшим из них были Соединенные Штаты. Получение доступа к американскому рынку выходило за рамки полномочий МВТП. Соединенные Штаты могли бы продолжить ту политику высоких пошлин, которую они проводили с 1816 года, и не пускать японские товары в страну. Однако они предпочли вести свободную торговлю на многосторонней основе. В конечном счете импорт японской стали, автомобилей и потребительских товаров привел к большому снижению производства и занятости на промышленном Среднем Западе Америки. Упадок американского «ржавого пояса» являлся оборотной стороной восточноазиатского «чуда».

Американские заводы решили принести в жертву, так как для США Япония являлась форпостом борьбы с коммунизмом в Восточной Азии.

Индустриализация «Большого толчка»: Китай

Экономическое развитие Китая в последние полвека служит одним из величайших водоразделов в мировой истории. В эпоху перед индустриальной революцией Китай был крупнейшим центром обрабатывающей промышленности в мире, однако конкуренция со стороны британских фабрик разрушила существенную часть его традиционных обрабатывающих производств. Политическая нестабильность, гражданская война и слабость государства не позволили взять курс на эффективную экономическую политику по образцу Японии Мэйдзи. К середине XX века Китай с уровнем дохода в 448 долларов на душу населения входил в число наиболее бедных «слаборазвитых» государств мира.

Победа коммунистов в 1949 году положила начало тридцатилетнему периоду централизованного планирования по советскому образцу. Душевой ВВП начал расти на 2,8 % в год— довольно большими, но не феноменальными темпами (для того чтобы быстро догнать лидеров, требовалось 4,3 %). После 1978 года рост резко ускорился. В 1978–2008 годы душевой ВВП рос на 6,9 % в год.

Что обеспечило Китаю подобный успех? Обычно ответ звучит так: «свободно-рыночные реформы». После смерти Мао в 1976 году новый лидер Дэн Сяопин стал усиливать роль ценовых сигналов в экономике и дополнять централизованное планирование рыночными механизмами. Первые реформы были осуществлены в сельском хозяйстве. В 1978 году на смену коллективной обработке земли пришла система семейной подрядной ответственности, в которой земля коллективных хозяйств предоставлялась в аренду семьям для частной обработки. Задания по поставкам урожая, спускавшиеся коллективным хозяйствам, распределялись между семьями. В 1979–1981 году государство подняло цену, уплачиваемую за поставки сверх задания, и этот доход шел напрямую в карман отдельных крестьян. Сельскохозяйственное производство, в том числе урожай риса, в 1978–1984 годах стремительно рос (хотя впоследствии его рост сильно замедлился), и обычно это ускорение объясняют усилением финансовых стимулов у крестьян.

Второй комплекс реформ также был осуществлен в сельском хозяйстве. Коллективные хозяйства (как и крестьяне в более раннюю эпоху) традиционно занимались обрабатывающим и ремесленным производством. В 1978 году местные партийные руководители получили задание стимулировать мелкое производство потребительских товаров для продажи на свободном рынке. Численность занятых в этих «поселково-волостных предприятиях» увеличилась с 28 млн человек в 1978 году до 135 млн в 1996 году, когда на их долю стало приходиться 26 % ВВП Китая.

На третьем этапе реформы были сосредоточены на тяжелой промышленности, которая до сих пор являлась витриной достижений централизованного планирования. В середине 1980-х годов государство заморозило плановые задания и позволило фирмам продавать продукцию сверх этой величины на свободном рынке. По мере роста производства эти задания все больше и больше теряли свое значение, и в конце концов планирование материальных балансов превратилось в формальность. В 1992 году XIV съезд Коммунистической партии Китая провозгласил целью реформ создание «социалистической рыночной экономики». Фирмы были выведены из подчинения министерств и преобразованы в государственные корпорации, а на государственные банки была возложена задача по финансированию их капиталовложений. С появлением рынка реальное значение приобрели и бухгалтерские балансы, теперь позволявшие дать денежную оценку работе предприятий. В результате неэффективные организации в Китае были закрыты, чего в Советском Союзе достигнуть так и не удалось.

По мере того как реформы вступали в силу, китайская экономика стремительно росла. Однако можно ли проводить причинно-следственную связь от реформ к росту? Ответить на этот вопрос не так-то просто. Некоторые сложности видны на примере сельского хозяйства. Чтобы повысить урожайность риса в условиях тропиков, нужны улучшения трех типов. Во-первых, это крупный и постоянный источник воды. На протяжении 1960-х и 1970-х годов Китай усиленно вкладывался в строительство оросительных сооружений и благодаря этому стал возможен бурный рост сельскохозяйственного производства после 1978 года. Во-вторых, необходимо, чтобы растения реагировали на внесение удобрений повышением урожайности. Если бы удобрения активно применялись к традиционным китайским сортам риса, это привело бы лишь к увеличению длины рисовых стеблей и их последующему полеганию без формирования зерна. Такова общая проблема выращивания зерновых в тропиках. Поэтому требовались короткостебельные сорта риса с волокнистым стеблем. Эти сорта не росли в высоту и не полегали при использовании удобрений, а вместо этого производили больше рисовых зерен. «Зеленая революция»  

Эксперт по банковским продуктам в ThaBank.ru. Совмещаю работу на портале с торговлей на московской бирже.

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Введите свой комментарий
Пожалуйста, введите свое Имя